3 июля 2008 года Беларусь отмечала День независимости. После полуночи во время праздничного концерта в Минске у стелы на проспекте Победителей неподалеку от сцены произошел взрыв: было приведено в действие самодельное взрывное устройство. Никто не погиб, но около 50 человек получили ранения, в том числе тяжелые. Преступление по горячим следам тогда не раскрыли — зато оно стало поводом для арестов активистов оппозиции и обысков в независимых СМИ. А еще для того, чтобы начать массово снимать у беларусов отпечатки пальцев без законных оснований. Прошло уже 18 лет, виновные в теракте (или те, кого так назвали власти) были казнены — но практика повальной дактилоскопии не только не была свернута, а, наоборот, расширяется, подкрепляется новыми законами — и власти не скрывают, что хотели бы сделать ее всеобщей. Рассказываем, что случилось в день, ставший для этого отправной точкой, и какими были последствия для всей страны.
Теракт
Вечером в столице у стелы «Минск — город-герой» на проспекте Победителей гремел гала-концерт, который должен был закончиться салютом в 02.30. На зрелище, по версии госТВ, собралось около полумиллиона человек. Перед сценой, в окружении охраны, плясал и Александр Лукашенко вместе с другими высокопоставленными чиновниками. Пела Таисия Повалий. За сценой стоял ее муж и продюсер Игорь Лихута.
В 00.25 в двухстах метрах от сцены, по другую сторону проспекта, раздался взрыв.
«Сцена стояла на очень красивом кургане, сзади нее стела, там после каждой песни давали небольшие пиротехнические эффекты. И поэтому взрыву никто не удивился. Единственное, что мы не поняли, почему пиротехника сработала в толпе. Людей же было очень много, — рассказал Лихута порталу naviny.by. — Я увидел, что большое количество воинов ОМОН бросились куда-то бежать, и только тогда понял, что есть какая-то проблема. Это настолько нехарактерно для Беларуси, что люди не могли себе представить, что могло произойти что-то чрезвычайное».
Сработало самодельное взрывное устройство, заложенное под елями, — литровый пакет из-под сока «Моя семья» со взрывчатым веществом, начиненный болтами и гайками. В земле осталась воронка около 25 сантиметров в диаметре, место на полминуты затянуло дымом.
«Паники во время взрыва не было, просто никто ничего не понял. Мы стояли, смотрели концерт, вдруг услышали глухой взрыв, потом я почувствовала удар по ноге. Посмотрев на ногу, я увидела кровь. Люди вокруг стали громко кричать и хвататься за ноги», — рассказывала Ольга, которая стояла метрах в пятнадцати от эпицентра.
«Увидел людей, которые лежали на земле, кричали… Начал с другими сотрудниками помогать выносить их ближе к проезжей части», — комментировал милиционер, дежуривший в ту ночь.
Место происшествия оцепили в радиусе ста метров, уже в первые минуты приехали скорые. Но лишь несколько сотен человек, стоявших рядом с точкой взрыва, видели, что нечто случилось. На вопросы милиция отвечала: взорвалась петарда, есть травмированные, но ничего особенного. Концерт не прервали: официально — чтобы не спровоцировать панику и давку. Телекамеры не показывали ту часть толпы, куда подъезжали машины скорой помощи.
Лишь утром в новостях начала появляться информация о случившемся. При этом непременно подчеркивали смелость Лукашенко, который уже через несколько минут подошел на место взрыва.
«Не останавливая праздничный концерт, президент Александр Лукашенко лично направился к эпицентру происшествия, чтобы оценить последствия, — красочно описывали ведущие „Панорамы“ на БТ. — Президент взял ситуацию под жесткий личный контроль и с первых минут решительно руководил действиями всех экстренных служб». Этот пассаж повторялся в выпусках снова и снова.
Пострадавшие поступали в больницы с 0.30 до 4.00. За медицинской помощью обратились 54 человека, 47 госпитализировали, потерпевшими признали 50, среди них было двое детей пяти и шести лет с легкими повреждениями ступней. Кроме беларусов, было двое граждан Украины и одна 19-летняя россиянка.
Большинство оказались в 6-й ГКБ, где за первую ночь сделали шесть операций. У жертв были осколочные, минно-взрывные ранения, в основном в руки и ноги, но были и те, кому болты и гайки впились в живот и грудь. Самым тяжелым пациентом оказался 17-летний Станислав Майоров.
«Сели с другом Мишей прямо возле елок, где было заложено устройство, в общем, от нас до бомбы — один метр. И вдруг раздается взрыв петарды, как мне тогда показалось, я упал на бок, попробовал подняться, сил не хватало. Помню, как подошел президент, стоял надо мной и говорил врачам срочно вывозить людей, — вспоминал Станислав десять лет спустя. — В Мишу вообще влетело 13 гаек, одна из них прошла насквозь и попала в меня, дошла до сердца. Еще одна гайка разорвала пятку, две влетели в ногу».
Юноша перенес шесть операций, две клинические смерти, две недели провел в коме. На теле остался шрам от сердца до паха, а две гайки из бедра так и не достали. Станиславу потом выплатили компенсацию в 2000 долларов и дали 2-ю группу инвалидности.
Такими же молодыми людьми было и большинство остальных потерпевших, например Кристина Костевич и ее жених: «Коля отлетел метров на пять, кроссовка разорвалась, началась паника, вокруг стали носиться люди, милиция, скорые. Кто-то подхватил меня под руки и отвел в карету скорой помощи», — рассказывала она. Железная гайка попала девушке в плечо, у ее жениха была перебита правая нога, осколки стекла влетели под колено. Они месяц провели в больнице, позже им выплатили компенсацию в 1,7 млн рублей — около 165 долларов в эквиваленте. С тех пор на массовые праздники, говорила Кристина, она не ходит.
«Хулиганство»
Сначала силовики в комментариях журналистам допускали теракт, но уже к утру 4 июля дело возбудили за «особо злостное хулиганство» по части 3 статьи 339 УК (эта часть включает применение взрывных устройств).
«Скорее всего, это могло быть хулиганство недовольных тем, что в Минске проводится красивый праздник», — заявил начальник ГУВД Минска Анатолий Кулешов.
Чиновники и репортеры госСМИ происходящее называли «инцидентом». Признать теракт означало бы признать, что охрана главного государственного праздника, на котором в толпе стоял Лукашенко, провалилась. Впрочем, через три дня это все же признает сам политик, который на совещании с силовиками будет крайне зол. После этого госсекретарь Совбеза Виктор Шейман и руководитель Администрации президента Геннадий Невыглас были отправлены в отставку.
Александр Лукашенко 7 июля на совещании о последствиях и ходе расследования взрыва:
«Я бы туда не пошел и не полез, если бы я не увидел, во-первых, что вы собрали там десятки карет скорой помощи, и они топтались там на месте, пока я туда не пришел. Встает вопрос: почему вы не вывозили людей, которые были легкоранеными? Я подошел, убедился, прошел каждую группу, где оказывали помощь. Почему вы их не вывозили? Зачем вы собирали там эти мигалки и создали дополнительную дискотеку, вы что, не понимаете, что это привлекало внимание людей, и туда могли ринуться люди или оттуда, и вот вам паника. Поэтому президенту пришлось туда тащиться, чтобы успокоить людей, чтобы люди увидели, что да, что-то произошло, но чрезвычайщины нет.
Дальше. Вы готовили такое мероприятие. Почему вы не создали специальную бригаду, которая могла там на месте оказывать помощь людям, которых нельзя сразу эвакуировать? Это о профессионализме медиков. Машины стояли, и возле каждой машины люди, и легкораненые, и тяжелораненые, извините меня, валяются на асфальте. Неоперативно вы начали работать, неоперативно с первых минут.
Дальше. Кустарниковые насаждения, понятно, что взрывчатка могла быть только там. И опять мне пришлось лезть в эту воронку, чтобы отдать распоряжение, что если мы не можем отвести людей, то чтобы телами милиционеров закрыть эти места. Вы что, не знали, что это надо сделать? Это о профессионализме нашей милиции. Коль уж случилось, так надо было шевелиться!
Не думаю, Виктор Владимирович [Шейман], что вы должны остаться в этой должности после инцидента. Вы виноваты прежде всего. Вы по поручению президента не один год, а десять лет организовывали подобные мероприятия. Вы и глава Администрации, его — политическая сторона, ваша — безопасность. Вы ни черта не сделали. И рапорты мне пишете. Да я больше вас знаю, что там произошло. Госсекретаря нет на мероприятии! <…>
Давайте будем откровенны. Соответствующие службы и мы с вами не смогли обеспечить безопасность людей, хотя в нашей стране это можно было сделать элементарно. А ведь инцидент произошел в тех местах, где, мне докладывают, милиция и служба безопасности ползали по-пластунски. Как же вы тогда ползали, как вы охраняли?»
Днем 4 июля глава МВД Владимир Наумов заявил, что неподалеку от места взрыва было найдено и второе, несработавшее взрывное устройство. Оно находилось в двухлитровой пачке от сока «Садочок» и было также начинено болтами и гайками. На упаковке обнаружились отпечатки пальцев, которых в базе не нашлось.
Правда, Наумов тогда умолчал, что устройство нашли не после взрыва, а еще до него, около 22.30 3 июля. Потом это вызвало множество вопросов: почему не был остановлен концерт, не эвакуировали людей? Почему не был уведен в безопасное место, как того требует протокол, Александр Лукашенко — ни после опасной находки, ни после взрыва? Как силовики могли быть уверены, что в зоне праздника нет других бомб? Это стало одним из главных доводов тех, кто считал, что взрыв устроили сами власти, чтобы консолидировать людей вокруг президента-«защитника» в преддверии парламентских выборов, до которых оставалось менее трех месяцев.
Искать подозреваемого в первые же часы начали среди раненых, полагая, что подрывник мог находиться рядом с бомбой и пострадать. Их опрашивали, брали отпечатки пальцев.
«Сразу правоохранительные органы думали, что это мы с Мишей сделали бомбу и, пьяные, ее взорвали (у меня было 0,3 промилле, у друга — 0,2). Ночью 4 июля приходили допрашивать меня в реанимацию, я не мог от обильной потери крови ни говорить, ни писать. Мою маму вообще в три часа ночи посадили на детектор, потом у нас дома был обыск, искали гайки», — вспоминал Станислав Майоров.
Охота на ведьм
Затем силовики стали расширять круг поисков. Появились фотороботы светловолосого мужчины с голубыми глазами. Опрашивали и задерживали самых разных людей, особенно милиционеров интересовали химики.
Вместе с тем уже в первые дни силовики обратились против традиционных «врагов» — оппозиции. КГБ задерживал активистов, обыскивал квартиры и офисы, вызывал на допросы правозащитников, журналистов, студентов. Правозащитник Валентин Стефанович оценивал число задержанных в 50−70 человек, их отправляли на Окрестина.
Особенно взялись за «Белый легион» — незарегистрированную военно-патриотическую организацию 1990-х, чьи участники тренировались в лесах и охраняли оппозиционные акции. К середине 2000-х ее активность сошла на нет, но организация оставалась для властей удобным пугалом каждый раз, когда надо было создать для народа образ боевиков, готовящих переворот (так, например, было и в 2017 году). Задержали троих бывших лидеров «Легиона» — Мирослава Лозовского, Игоря Корсака и Сергея Числова. Правда, репрессии тогда были несравнимы с нынешними, и после примерно десяти суток на Окрестина «боевиков» отпустили, как и всех остальных задержанных активистов.
Кроме того, задерживали, допрашивали активистов молодежных оппозиционных структур, анархистов. 21 июля КГБ и милиция ворвались в штаб-квартиру «Молодого фронта», часть активистов успела скрыться, изъяли книги, листовки, оргтехнику. Среди задержанных оказался и Михаил Пашкевич из «Молодых демократов» ОГП, которого партия делегировала наблюдателем в Центризбирком.
Напомним, все это проходило на фоне новой предвыборной кампании: на конец сентября 2008 года были назначены выборы в парламент. И пропаганда использовала ситуацию на полную, чтобы очернить оппонентов власти в целом. По телевидению показывали сериал «Сеть» о том, как оппозиция якобы готовит боевиков на базе Европейского гуманитарного университета. «Панорама недели» обвиняла оппозиционеров в уклонении от армии и в том, что «партийные боссы» отправляют детей учиться в Польшу.
— Я должен констатировать, что эта террористическая акция использована беларусской властью для расправы со своими политическими оппонентами, — заявил на пресс-конференции 11 июля глава правозащитного центра «Весна» Алесь Беляцкий. — Мы отмечаем, что Беларусь превратилась в полицейское государство, которое может тотально прослушивать телефоны, которое замечательно может бороться со своими политическими оппонентами, однако абсолютно не подготовлено к борьбе с реальным терроризмом. Когда себя проявил реальный терроризм, то никаких методов, никакой подготовки и квалификации в полицейском государстве нет.
«Людей забирают по приметам, под которые подпадает любой автолюбитель и любая домохозяйка. Это наличие в доме болтов, гаек и гвоздей, хозяйственных резиновых перчаток, пакетов из-под сока, фольги для запекания продуктов и так далее», — комментировала Нина Шидловская, жена задержанного Мирослава Лозовского. По ее словам, силовики не могли предъявить руководству результат, а показать активность требовалось срочно — вот и пошли «по самому примитивному пути»: приструнить активную молодежь и продемонстрировать «суперактивную деятельность».
Однако под раздачу попала не только оппозиция, но и бизнес. Единственной уликой следствия была пачка от апельсинового сока «Садочок» — и было решено искать, где и кому ее продали. Импортером сока в Беларусь было ООО «Владпродимпорт». Его директор Владимир Бремшмидт в том июле «две недели ходил в МВД, как на работу», делал все, чтобы помочь следствию, предоставил всю информацию о поставках сока. На пачке был номер партии. Каждая партия — десятки тысяч пачек, но благодаря фирме все же удалось выяснить, что эта конкретная упаковка была продана в Витебске. Была объявлена награда в 2 млн рублей (тогда под тысячу долларов) тому, кто поможет установить, в каком магазине была продана та самая пачка, причем выплатить ее должно было не государство, а предприятие. Листовки о награде развесили по всем магазинам страны. Но это ничего не дало, а сама фирма не имела возможности выяснить, в каком магазине продали сок.
Тогда вместо того, чтобы оставить компанию в покое, силовики 5 августа арестовали директора и десять его подчиненных. Сначала их обвинили в совершении взрыва. Долго и усиленно допрашивали. Однако выдвинуть обвинение им удалось только в уклонении от уплаты налогов. Руководство сидело, предприятие четыре месяца проверяли — а в итоге дали лишь мизерный штраф бухгалтеру и доначислили компании незначительную сумму налога. Задержанных выпустили 15 декабря и даже толком не извинились. Дело о налогах закрыли через два года.
Отпечатать всю страну
Параллельно с обысками и допросами началась массовая дактилоскопия: отпечатки брали у всех, кто попадал милиции в руки. Так пытались найти «пальцы», оставшиеся на несработавшем устройстве. По закону тогда обязательной дактилоскопии подлежали лишь узкие категории: осужденные, подозреваемые, призывники, силовики; у свидетелей преступлений отпечатки разрешалось брать только с их согласия. Но с первого же дня стало «не до закона». Участковые обходили минские квартиры, спрашивали, где жильцы были в ночь на 4 июля, тут же снимали отпечатки и устраивали обыски; у задержанных оппозиционеров брали еще и слюну.
Через 17 дней после взрыва, 21 июля, закон о дактилоскопии изменили. Перечень обязанных сдавать отпечатки остался без изменений, зато в цели сбора отпечатков добавилась «профилактика, выявление и пресечение преступлений». Брать их у всех подряд это по-прежнему не позволяло, но практику никакие списки не сдерживали. Поначалу была некая логика: в первую очередь милицию интересовали те, кто мог собрать бомбу: химики, те, кто служил в саперных войсках. Например, в Новополоцке в ГОВД тягали выпускников химических специальностей. Но вскоре логика закончилась. Так, на сдачу отпечатков вызывали ликвидаторов Чернобыля и участников «горячих точек». Добрались и до пожилых: 71-летнего Владимира Жоглу из Мозыря — бывшего малолетнего узника фашистских лагерей — вызвали в уголовный розыск будто бы в связи с организованным им пикетом, но спрашивали про 3 июля, взяли слюну и сфотографировали анфас и в профиль под номером.
«Я не выдержал — слезы покатились сами из глаз. Такого унижения я не испытывал со времен нахождения в лагере смерти», — рассказал Жогла.
В Речице проверили около десяти пожилых оппозиционеров, включая 85-летнего ветерана войны. Лидера незарегистрированной Партии свободы Сержука Высоцкого трое суток продержали в изоляторе КГБ, а лидер «Правого альянса» Юрась Каретников к 23 июля сдавал отпечатки уже в восьмой раз, и ему на два месяца закрыли выезд из страны.
Скоро требовать отпечатки стали просто у всех мужчин подряд: их либо вызывали в милицию или военкомат, либо посещали прямо на дому. «Пришел домой участковый и взял „пальцы“. Это было еще тем летом, когда эта бомба взорвалась», — рассказал «Зеркалу» Андрей из Жлобина, которому тогда было 17, он занимался поступлением в университет и не имел никакого отношения к оппозиционной или любой другой деятельности.
«Правоохранительные органы не имеют права „поголовно“ снимать у всех граждан Республики Беларусь отпечатки пальцев и другие образцы, а обязаны действовать в соответствии с законодательством», — заявил 30 июля заместитель прокурора Новополоцка Валерий Жамойто газете «Химик». Но практика оставалась прежней.
К годовщине теракта отпечатки сняли у около 1,3 млн человек, к 2010 году — 1,5 млн человек. На бумаге это происходило в рамках добровольной дактилоскопии, на деле же, как в описанных выше случаях, если силовики требовали, отказаться было сложно (это удалось лишь 12 тысячам). Собранные данные уходили в единую базу Государственного экспертно-криминалистического центра МВД — ту же, где хранились отпечатки осужденных и подозреваемых в преступлениях.
Однако миллионы «откатанных» пальцев никак не помогли зашедшему в тупик расследованию взрыва. Через статус подозреваемых за год прошло около 120 человек, но причастным не оказался никто, всех задержанных отпустили.
«Сейчас мы рассматриваем две версии. Первая — взрыв по неустановленным причинам мог совершить одиночка. Вторая — на территории нашей страны может действовать глубоко законспирированная организация, которая преследует определенные цели», — рассказывал в апреле 2009 года журналистам Владимир Наумов, который обещал, что не пойдет в отпуск и не сможет спокойно спать, пока не раскроет дело. В том же месяце он подал в отставку по состоянию здоровья. А Лукашенко публично назвал работу правоохранителей «позором».
Новый закон
Тем не менее повальная дактилоскопия продолжалась. Частично правомерным это стало лишь после принятия нового закона № 102-З, который был подписан Лукашенко 4 января 2010 года и вступил в силу в апреле. В перечень тех, кто подлежит обязательной дактилоскопии, были внесены военнообязанные. А значит — все отслужившие или зачисленные в запас мужчины (от 18 до 50−55 лет, в зависимости от звания) и женщины-медики военно-учетных специальностей (от 19 до 45 лет). Всего — около 2,5 млн человек, четверть населения страны. Правда, две трети военнообязанных к тому времени уже сдали отпечатки «добровольно» — оставалось около 900 тыс. человек.
Даже после поправок в законе не появилось ни сроков, в которые нужно сдать «пальчики» после получения повестки, ни прямой ответственности за отказ, ни принудительного привода «уклонистов» на процедуру. Но это не мешало применять такие меры на практике. Например, в марте 2012 года сотрудники Ленинского РУВД Минска пришли в офис одной из IT-компаний и на работника, который отказывался сдать отпечатки и требовал повестку, прямо там надели наручники и доставили в милицию. Отказникам предъявляли статью 23.4 КоАП о неповиновении должностному лицу. Тех, кто долго избегал милиции, вносили в списки невыездных и объявляли в розыск. При этом, как и прежде, продолжали брать отпечатки и у прочих мужчин, которые военнообязанными не были. По некоторым оценкам, отказались от процедуры от 150 до 300 тысяч человек.
Но отпечаток с несработавшей бомбы все еще оставался неопознанным.
Не предупредили теракт, а подтолкнули к нему?
Поворот случился в 2011 году.
11 апреля в час пик, около шести вечера, на станции минского метро «Октябрьская» сработало мощное взрывное устройство. Погибли 15 человек, более 200 получили ранения — это стало самым кровавым терактом в истории Беларуси. Уже на следующий день Лукашенко объявил, что исполнители установлены. Ими назвали 25-летнего токаря из Витебска Дмитрия Коновалова и его школьного приятеля, 26-летнего электрика Владислава Ковалева.
По версии следствия, за Коноваловым стояла целая серия преступлений.
Сперва он совершил несколько «тренировочных» эпизодов в 2000—2004 годах.
Ему предъявили обвинения в обоих не раскрытых до того громких инцидентах со взрывчаткой: и в минском взрыве 2008 года, и в более раннем — в центре Витебска. Там в сентябре 2005 года с разницей в неделю были взорваны две самодельные бомбы, заложенные в клумбах: одна на остановке — пострадали женщина и подросток, вторая у популярного кафе «Эридан» — пострадали около 50 человек. Также Коновалова обвинили в нескольких более ранних («тренировочных») эпизодах 2000−2004 годов. Как утверждало следствие, токарь варил взрывчатку и собирал устройства в своем подвале (связывали с этим «хобби» и его отца-часовщика).
Коновалов дал признательные показания и на одном из первых допросов заявил, что взрывом в метро хотел «дестабилизировать обстановку». Позже на суде обвинитель заявил, что мотивом парня было желание причинять людям страдания.
Одним из главных доказательств в деле стали отпечатки пальцев Коновалова: они совпали с теми, что были на пачке сока «Садочок», начиненной взрывчаткой в 2008 году. Почему же вся массовая дактилоскопия не позволила найти его раньше, ведь Дмитрий даже служил в армии и должен был сдать «пальчики» еще как призывник в 2009 году? Оказывается, придя тогда в военкомат, он убедил эксперта-криминалиста Витебского УВД Руслана Синицына, что уже проходил процедуру. Тот поверил на слово и отпечатки не взял (в 2012 году его осудили за халатность и приговорили к трем годам в колонии-поселении). Поэтому все три года отпечатку с несработавшей бомбы не находили совпадения в базе. Однако 9 апреля 2011 года витебские милиционеры, обходившие район для сбора отпечатков у тех, кто их еще не сдал, застали Коновалова врасплох, когда он спал дома. Парень пытался отнекиваться, мол, уже сдавал, но на этот раз увернуться не удалось, и «пальчики» у него все же взяли.
По версии гособвинителя Алексея Стука, именно это стало триггером: поняв, что его данные вот-вот попадут в базу, Коновалов ускорил уже готовый план, поехал в Минск и 11 апреля взорвал бомбу в метро. По совпадению, в этот же день его отпечатки были зарегистрированы в базе. А 13 апреля, пока двух витеблян задерживали, эксперт-криминалист обнаружил совпадение отпечатка с тем самым из 2008 года.
Это подтвердил и Интерпол. Он получил от беларусских властей следы с несработавшего устройства еще на следующий день после взрыва 2008 года, и с тех пор они хранились в базе организации. В 2011-м два ее эксперта независимо друг от друга заключили, что отпечатки 2008 года принадлежат Коновалову. Генеральный секретарь Интерпола Рональд Ноубл затем прилетал в Минск, поначалу скептически спрашивал, как теракт в метро раскрыли за сутки с небольшим, но затем назвал расследование профессиональным.
В ходе следствия Коновалов признал свою причастность к взрывам в Минске в 2008 году и в Витебске в 2005-м, а к теракту в метро — частично. Ковалев на суде отказался от данных на следствии показаний, заявив, что те были получены под давлением. Оба обвиняемых и их родственники сообщали о физическом насилии на допросах.
30 ноября 2011 года обоих парней приговорили к расстрелу. Мать Владислава Любовь Ковалева добивалась пересмотра дела до самой казни, но в середине марта 2012 года приговор привели в исполнение — до того, как жалобу родных успел рассмотреть Комитет ООН по правам человека. Тела казненных родственникам не выдали.
Это расследование, суд и казнь всегда вызывали много вопросов. Среди прочего Amnesty International и другие организации указывали на отсутствие следов взрывчатки на одежде обвиняемых и на то, что рационального мотива обвинение так и не установило. Потерпевшим не давали полноценно ознакомиться с материалами дела, а на суде их вопросы часто отметались. Часть потерпевших публично говорила, что не верит в вину осужденных. Десятки тысяч беларусов подписали петицию о неприменении смертной казни в данном деле. Согласно соцопросу НИСЭПИ, проведенному в декабре 2011 года, 43,4% респондентов считали молодых людей невиновными, 37% верили в их виновность, 19,6% затруднились с ответом.
«Будут искать»
Хотя преступники — по версии властей — были найдены и расстреляны, массовую дактилоскопию это вовсе не остановило, ведь она оказалась очень полезным инструментом. Силовики хвалились: только в первом полугодии 2011 года сильно расширенная база отпечатков пальцев дала более 6000 совпадений со следами с мест преступлений, помогла раскрыть более 2000 преступлений, установить 574 человека, назвавших о себе ложные данные, и идентифицировать 287 неопознанных трупов.
Время от времени случались всплески вызовов «на отпечатки». Осенью 2025 года беларусские издания зафиксировали новую массовую волну: мужчин снова приглашали в РУВД на дактилоскопию. На этот раз уведомления получали и те, кто давно уехал, — вызовы передавали через родственников, оставшихся в стране. На вопрос, что будет с теми, до кого не дозвонятся, в милиции отвечали: будут искать.
Закон о дактилоскопии меняли еще несколько раз — в 2011, 2015, 2016 и 2023 годах, — но это были в основном мелкие технические правки, списки подлежащих учету не изменялись. До нынешнего года.
2 февраля 2026-го Лукашенко подписал Закон № 130-З «Об изменении законов по вопросам государственной дактилоскопической регистрации». В соответствии с ним с 1 апреля отдельные категории иностранцев должны проходить дактилоскопию при пересечении границы, иначе им откажут во въезде; соответственно, право снимать отпечатки получила пограничная служба. Замминистра внутренних дел Геннадий Казакевич отмечал, что тут нет ничего особенного: США, Китай, Канада, Израиль, Литва, Латвия и Польша практикуют дактилоскопию всех иностранцев на границе — без этого не въедешь.
Но для беларусов важнее другая поправка из этого же закона. С 1 июля 2027 года обязательную дактилоскопию, «в том числе при выдаче документов, удостоверяющих личность», будут должны проходить и граждане Беларуси 14−74 лет, живущие за границей. А именно те, кто получил иностранное гражданство или вид на жительство, обладатели «карты поляка» и те, кто оформил выезд на ПМЖ и консульский учет.
Могут ли власти пойти еще дальше и потребовать «пальцы» от всех жителей страны? Это не исключено. В конце 2025 года, представляя последнюю редакцию закона депутатам (которые ее сразу же одобрили), Геннадий Казакевич отметил: имеется необходимость «введения обязательной дактилоскопической регистрации всех совершеннолетних граждан, проживающих на территории страны», поскольку это «важный элемент обеспечения национальной безопасности, охраны общественного порядка, борьбы с преступностью». Однако, по его словам, в настоящее время из-за неких «объективных причин» всеобщее дактилоскопирование вводиться не будет.
Читайте также
Поблагодарить за статью